Рхиоу хорошо рассчитала прыжок. Не имеет значения, что она уже делала это тысячу раз: тысяча первый прыжок может лишить вас той запасной жизни, которую вы приберегали на черный день. Рхиоу напрягла лапы, прыгнула и оказалась в той самой точке потрескавшегося бетона, покрывавшего бортик в фут шириной, в которую целилась, потом соскочила на саму крышу. Подергивая хвостом, она огляделась.

Поблизости никого не было. Рхиоу не задерживаясь прошла по острому гравию, вдавленному в бетон: такое покрытие она не любила, от него болели лапы. Она миновала забранные решетками вентиляционные отверстия и вращающиеся с низким воем лопасти вентиляторов системы кондиционирования; приближалось лето, в последнюю неделю стояла необычно жаркая погода, и от этого городской шум резко усилился. Запахи тоже стали другими. Воздух над крышей был полон вони какого-то антисептического средства, застарелого табачного дыма, скопившейся еще с зимы пыли, подгорелой пищи, отходов, дожидающихся дня вывоза в камерах мусоросборников.

По сравнению с этим воздух улицы, пахнущий всего лишь выхлопными газами, казался свежим. Рхиоу глянула с крыши вниз. Семидесятая улица уходила на запад, но дальше пересечения с Третьей ничего видно не было: все загораживали леса строящегося здания и ограда раскопанного участка, где ремонтировали коллектор. Мостовая казалась мозаикой асфальтовых заплат, окаймленной двумя вечными линиями припаркованных автомобилей; по тротуарам тут и там спокойно шли люди. Некоторые из них вели на поводках хоуифф [*Хоуфф (айлурин.) – собака (множ. число – хоуифф). – Примеч. авт.], и Рхиоу сморщила нос: даже здесь она чувствовала запах того, что собаки оставляли на улицах, как бы старательно ни убирали за ними хозяева.

Что ж поделаешь, – подумала Рхиоу, – так уж заведено в этом городе. И мне следует взяться за дело, если я не хочу, чтобы стало еще хуже.